Е. В. Левченко*

СХОЛАСТИЧЕСКИЙ «УМ-ДУХ» КАК ПОРОЖДЕНИЕ СТРАНСТВИЯ «РАЗУМНОЙ ДУШИ»:
ТЕОЛОГИЧЕСКОЕ ТОЛКОВАНИЕ МЫСЛЕЙ ПЛАТОНА

Метафорический образ, предпосланный лекционному курсу, есть выражение его теоретико-методологической заданности и, одновременно, дань глобальному историографизму платоновской мысли, ее космополитической сущности. Метафора движения олицетворяет динамическую природу мышления, сюрреалистическую суть мимолетности мысли — изменчивый символ гармонии как аполлонический эйдос философии, обоснование этического смысла ее идеалистического начала. Перефразируя Платона, скажем: идеальна философия, основанная на «беспредпосылочном начале» — это начало есть абсолютное благо, которое само себя обосновывает и символически выражено в образе мысли [1]. Итак, действительный исток идеалистической философии, ее сущностная потенция — аполлонический идеал мысли — рожденное великодушие суждения в положительном исходе смятенного процесса мысли, отрицающей саму себя. Боговдохновенные речи Платона и есть апол-лонические начала, светящие миру, ибо «божественный философ» многократно уподоблен был рожденному на острове Делос [2]: «Божественным был Платон и священными узами связан с Аполлоном. Это подтверждают его собственные слова, а также сны; он говорил о себе, будто служит тому же господину, что и лебеди, а со сна-

-49-

ми дело обстоит так. Учитель его Сократ накануне того дня, когда Платон должен был прийти к нему, увидел во сне, как бескрылый лебедь опустился к нему на колени; потом у лебедя выросли крылья, и он взлетел, издавая звуки громкие и звонкие, пленившие всех, кто слышал его. Это означало, что придет к нему Платон незрелым, но достигнет совершенства и создаст такое замечательное учение, что все будут стремиться его услышать и никто не сможет, да и не станет пытаться ему противоречить. И сам Платон перед смертью видел во сне, будто он превратился в лебедя и, перелетая с дерева на дерево, доставлял множество хлопот птицеловам, которые не могли его поймать. Услыхав про этот сон, Сим-мий, ученик Сократа, сказал, что все будут пытаться понять мысли Платона, но никто не сможет, и каждый станет толковать его по-своему: один — теологически, другой — физически, третий — еще как-нибудь. В этом отношении с Платоном случилось то же, что и с Гомером: оба говорят так приятно и складно, что доступны всякому, как бы он за них ни взялся [3]».

Неуловимое парение лебедя — и метонимическая эсхатология ускользающей красоты мысли, и бремя невозможности ее истинного предначертания, и сокрытый лик «неузнанного Платона», чьи идеи стали достоянием мировой философской мысли, растворившись в синкретизме учений, изыскуемое новаторство которых — оболочка тавтологичной природы мышления; а поэтизм многовековой философии есть грациозное толкование платоновским языком умопостигаемой природы вещей, сокровенная тайна коих словес в том, что это не язык символов и метафор, а лексикологическая явленность действительности именований. И метасмысл метаморфозы мысли есть отрицание как начало бесконечности,

-50-

а иллюзорный финализм утверждения — бесконечное «снятие» антиномий как порождение импульса творения тождества бытия и сущности; ergo вечно восстающий дух вневременно и бесконечно возрождающегося бога являет феноменологию идей, ибо идея — феномен божественного, поэтому триада «Бог — Ум — Дух» позволяет разгадать апокрифическую [4] загадку мистификации платоновского учения, раскрывающего историзм истины в мышлении, обращенном в существование суждения. Попробуем вторгнуться в мистический «шорох слов» (Сартр) и воссоздать «умопостигаемое» платонического начала философии, символа ее идеалистической природы в многочисленных духах, обратившись к некоторым двойникам Платона.

Троякое видение истины, олицетворённое своеобразным «бытием — для — себя» — «Бог — Ум — Дух», инспирирует триединство, создающее гармонизм исследовательской парадигмы: философия Платона — теологическое знание Средневековья — гегелевская философия искусства, поскольку означенный тройственный образ пронизывает многовековое движение мысли, когда эпохальным её постулатом становится антропологическое естество «разумной души» как божественный прообраз символической природы искусства, а измышленная красота платоновского слога как филологический дискурс философии преображается в изысканную строгость канонических речений средневековых схоластов, предварив спекулятивные интенции гегелевской мысли.

Платонические ипостаси: «единое» — «ум» — «душа», обретающиеся в символической сфере теологии и пронизанные сакральным искусством диалектики, возвестили средневековой философии и спекулятивно-

-51-

мистическому учению Гегеля закон предопределения, обратившись в священное триединое начало — истина, соразмерность и благо, олицетворенное идеей как божественным прообразом Сущего. И, если теологическое учение есть первоначало всех наук, а диалектика есть высшая дисциплина, поскольку знаменует божественное и постоянное, то идея как мышление Бога — «самый прекрасный» «первый ум» пророчит о красоте и благе умопостигаемого как преддверии этического смысла чувственных впечатлений в рождении художественного знания. И, подобно тому, как диалектика «насыщает» все науки, неизменно возвращающиеся к своему источнику — теологии, то из множественности ощущений рождается гармонический образ «прекрасного» как блага сущего. Так «Дух», мыслящий самого себя в эволюции Ума, есть единство, восстановленное из множественности — «умная душа». В сочинениях Дж. Бо-навентуры, Августина Блаженного [5] безмерностью могущества, мудрости и благости Бога — Троицы — наиблагого Первоначала, кто есть вечный Источник, Свет и Полнота, созидающие Искусство, олицетворена философия и феноменология познания, унаследованная Гегелем. Таким образом, вероучение о различных формах богопознания как доминанта богословской мысли XII-XIII веков, «взращенное» космогонической концепцией Платона об идее как бесконечном космосе — аподиктической сущности божественной монады диалектики, исходящей не из тривиальной дихотомии понятий, но из полифонического миросозерцания; явилось теологической подосновой гегелевской философии в концептуализации схоластического дискурса гносеологической функции искусства сквозь призму природы

-52-

абсолютного, символизирующего божественное триединство: Божественное Первоначало, Логос, Дух. Таким образом, нашим лекционным курсом мы пытаемся воссоздать «Nomen Gentile» («родовое имя» — лат.) движения философии в очертаниях божественной сущности платоновской мысли. В этом мы лишь полагаемся на диалогическую консонанту его учения: подобно тому как Платон объединял диалектику с космологией, так и вечно творящийся космос философского сознания вбирает множество голосов философов, мыслящих свое учение в диалоге с Платоном, и понятие о множественности, возвращенной в единое, есть драматургический прием воплощения персонажей-мыслителей в Платона, вечно пребывающего в мире:

Если ты почитаешь Платона, который дорогу
К мудрости людям открыл, тебе наградою будет
Милость богов, ибо к сонму бессмертных Платон
сопричислен [6].

* Левченко Елена Викторовна — докт. филос. наук, снс ИНИОН РАН, Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

ПРИМЕЧАНИЯ
[1] Природой мысли, обращенной на самоё себя, — феноменом саморефлексии, символически отраженном сущностной энтелехией абсолютного блага, мы подражательно вторим философу, чья диалогическая мысль изыскала принцип самообращенности законов идеального государства в самотождественности понятия, выраженного «лучезарной» метафорой круговращения солнца (см.: Platoni Opera/ ed. C. F. Hermann. Leipzig: Graal, 1936. Vol. III. 510b, 511b, 509а). назад
[2] Эманирующее «отрицание», возведенное в ранг «красоты благочестивой», олицетворяет, в дискурсе «аполлонической» сути платоновского учения, философскую матрицу словообразовательных процессов в тождественном уподоблении семантической атрибутированности явления: отрицательная частица альфа отражает множественность «отрешенности» как одушевленное бытие «философии очищающей», ибо «Аполлон» как «отрешённый от многого» (ἀ-πολλῶν — «без — многого») в святилище многих

-53-

богов знаменовал вечно изменчивый Ум преддверием красоты как чистого блага. назад
[3] Платон. Законы / пер. с древнегреч.; общ.ред. А. Ф. Лосева, В. Ф. Асмуса, А. А. Тахо-Годи; авт.ст. в примеч. А. Ф. Лосев; примеч. А. А. Тахо-Годи. М.: Мысль, 1999. С. 664–665. назад
[4] В данном контексте «преломляется» первоначальный смысл определения («апокриф» — «тайный, сокровенный» (греч.)), изыскующий сокрытые метаморфозы философии Платона, доступные лишь посвященным в канонику таинства. назад
[5] См.: Бонавентура Д. 1) Путеводитель души к Богу // Saint Bonaventure Itinéraire le j'esprit vers Dieu: Text de Quaracchi. Paris: Minuit, 1981; 2) О возвращении наук к теологии // Les six lumieres de la connaissance humane. Paris: Minuit, 1971; Августин Блаженный «Об истинной религии», «Град Божий» // Творения Блаженного Августина. Киев: Радуница, 1905. Ч. 2; 1907. Ч. 4. назад
[12] Мифическое свидетельство об оракуле, воспевшем божественный источник мудрости Платона, приводится лишь в «Анонимных пролегоменах к платоновской философии», составившим архитектонику свода научно-исследовательского издания «Законы». См. приведенное выше библиографическое описание (сноска № 3). назад

-54-